**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной сорочки мужа. Жизнь измерялась звоном будильника, списком покупок и сиянием паркета. Измена пришла не с криком, а с тихим шелестом в кармане его пиджака — обрывком чека из ювелирного, где она ничего не покупала. Мир, выстроенный как идеальный сервиз, дал трещину. Молчать. Прощать. Ради детей, ради приличия, ради самой идеи «навсегда». Её боль уходила в воск для полов и идеальные складки на занавесках.
**1980-е. Светлана.** Её царство — рестораны, вернисажи, дефицитные капроновые чулки. Измена была публичным спектаклем. Он не скрывал взглядов на длинноногих манекенщиц, а сплетня о его курортном романе облетела весь их круг раньше, чем он вернулся из Сочи. Её оружием стал не скандал, а холодное презрение и ещё более безупречный вид. Она отыграла роль образцовой жены на его юбилее, улыбаясь в объективы, а после, разбив хрустальную рюмку, приняла единственное решение — забрать его долю в кооперативе и имя в паспорте. Развод стал её самым громким социальным триумфом.
**2010-е. Марина.** Дело затянулось до полуночи. Уведомление на айпаде всплыло среди рабочих писем: бронь на двоих в отеле, которую он, видимо, забыл удалить из общего календаря. Ни истерики, ни слез. Только холодная аналитика. Она заварила чай, открыла брачный контракт и начала методично собирать цифровые улики. Его измена была не ударом по сердцу, а breach of contract — нарушением условий договора. Через три месяца, получив решение суда о разделе активов в свою пользу, она позволила себе единственную слабость — удалила общее фото из соцсетей, прежде чем поставить статус «все сложно».
